– Вы – ваще!
Шилову понравилась похвала. Он взял, опрокинул рюмку в рот и стал заедать шоколадом.
– Давай дальше, вишь ты. Скоро про блох-то будешь говорить?
– Итак, верстка полос закончена, все расставлено по своим местам. После этого делается первая пробная распечатка полос, и они поступают к корректорам, которые вычитывают, устраняют…
– Это я тоже знаю. Давай дальше.
– После выявленных корректорами ошибок они устраняются. И так дважды. Полосы, вроде, чистые. Однако прежде чем готовить печатные формы в типографии, которые, к сожалению, делаются все еще по старинке, и давать на это «добро», дежурный по номеру получает новую, уже чистую распечатку полос и еще раз, уже в окончательно вычитывает, то есть, как мы выражаемся, ищет «блох»… Ну, там пропущенную в слове букву, а иногда и целое слово: корректора пропустили или оператор за компьютером, внося правку, не туда вставил слово. Бывает даже целое предложение потерянным. Все это и есть то, что мы именуем жаргонным словом «блохи». У вас ведь в думе тоже есть свои жаргонизмы. Например, вы часто употребляете такое слово, как «отсидка». Его я слышал и от других депутатов. На вашем языке означает: отсидеть все заседание думы от начала и до конца. Не так ли?
– Да. А… Ну, понял! «Ловить блох» – это на вашем журналистском языке означает: искать и находить ошибки, пропущенные корректорами. Но почему «блохи»?
– Этого даже я не знаю, Евгений Степанович. Издавна повелось. Наверное, потому стали так говорить, что ошибки скачут с места на место, как самые настоящие блохи. Часто бывает так, что оператор, устраняя одну ошибку, одновременно делает других несколько. Но эти, другие ошибки оказываются совершенно в другом месте. У нас есть и другие забавные словечки.
– Например?
– «Козлы»…
– Ну, этого словечка, вишь ты, кто не знает: на каждом шагу можно услышать.
– У нас оно употребляется не в том смысле, в каком используют уголовники…
Шилов после последнего слова почему-то поморщился и не стал дальше слушать.
– Хватит. Нет у меня времени. Зачем пришел-то?
– Как это? Вы сами сказали, чтобы зашел.
– Ты прав… Извини, совсем тут «зашился»… Ну, первое: насчет подарка в виде иномарки, о чем ты меня просил, я закидывал удочку на заседании исполкома НТПС. Как я понял, особенно никто не возражает. К Рождеству Христову жди.
– Ну, спасибо! Я так рад, Евгений Степанович, так рад, что и слов нет.
– Не сильно радуйся, Олежек. До Рождества еще далеко, так что могу и передумать.
– Нет уж! Вы же обещали, а слово – олово.
– Вот именно, что слово – олово. А олово имеет свойство легко плавиться.
– Но вы же сдержите обещание, да?
– Я буду стараться, но и ты…
– А что я? Я готов всегда вам служить, служить верой и правдой.
– Ловлю на слове, Олежек.
– Что, опять что-то срочное?
– Не столько срочное, вишь ты, сколько очень ответственное.
– Слушаю вас.
– Еще бы не слушать, – Шилов расплылся в самодовольной ухмылке, – с руки ведь кормишься. И щедро кормишься. Разве не так?
Журналист, естественно, промолчал, однако подумал: «Кого и доить, если не таких, как ты?»
Глава 5. Старожил
1
Сидорчук что-то торопливо писал, когда послышался скрип отворяемой двери его кабинета.
– Позволите войти, господин полковник? – спросил Фомин.
Хозяин встал, дружелюбно улыбаясь, вышел из-за стола и пошел навстречу, заранее протягивая руку для пожатия.
– Конечно, Александр Сергеевич, проходи, присаживайся. Наконец-то удостоил чести быть у меня… Кофе? Чай? Минералку?
– Спасибо, ничего не нужно.
Фомин прошел к столу, выбрал мягкий стул, который, по его мнению, самый надежный, присел. Его выбор оказался удачным: стул под ним выдержал нагрузку, издав лишь слабый скрип. Хозяин кабинета вернулся на свое место.
– Ну-с, что привело? – спросил он, внимательно всматриваясь в лицо подполковника. Наверное, он хотел заранее выяснить: по делу или по долгу вежливости? Увы, лицо пришедшего было совершенно непроницаемым.
– Я к вам, можно сказать, за советом.
Хозяин окончательно расплылся в самодовольной улыбке.
– Готов служить… Буду рад, если мои советы сгодятся.
– Непременно сгодятся, – в тон ему, также улыбнувшись, заметил Фомин. Он слегка приподнялся, придвинул чуть ближе стул, осторожно опустился (ох, уж эта современная мебель!), положил локти на столешницу, сцепив пальцы своих огромных рук (это его любимая поза во время разговора с собеседником). – А иначе и быть не может.
– Внимательно слушаю.
– Господин полковник, вы здесь, если позволите так выразиться, старожил…
Слово «господин» неприятно резануло слух Сидорчука, но все-таки смолчал, и даже бровью не повел, так как ему уже докладывали об этом «пунктике» представителя центра.
– Но и тебя, Сергеич, скоро зачислим в число тагильчан-старожилов.
Фомин поморщился, как при зубной боли.
– Что такое? – участливо спросил Сидорчук. – Зуб заныл? Может, анальгинчику?
– Нет, не надо: так пройдет… Бывает иногда… Вроде, крепкие: гвозди перекусываю, но…
– Напрасно не бережете зубы. Потом аукнется.
Дело было совсем не в зубах. Причина в том, что он не переносил фамильярности людей, с которыми лишь шапочное знакомство и реагировал всегда крайне болезненно. Откуда бы не проистекала фамильярность: сверху, то есть от начальства, либо от коллег по службе, а то и младших по чину или возрасту.
– Три месяца – не тридцать лет.
Полковник шумно вздохнул.
– Ты прав: тридцать лет беспорочной службы на ниве борьбы с преступностью, – Фомин снова поморщился, так как не любил в устах других столь высокий штиль речи, хотя себе и позволял иногда. – Я ведь из местных. Вероятнее всего, вы слышали? – не дождавшись ответа, продолжил, так как воспоминания о прошлом – его любимый конек, и он с него не слезал бы, имея благодарного слушателя. – Коренной тагильчанин, горжусь этим. Дед мой Иван Демидович, отец Ефрем Иванович всю жизнь простояли у мартеновской печи завода имени Куйбышева… Сталевары они. По отголоскам, дошедшим до меня, – это были хорошие мастера своего дела… На Гальянке я родился и провел детство: там у нас был дом-пятистенник, построенный еще дедом на премию, полученную из рук самого хозяина завода. Знаете этот микрорайон? – Фомин утвердительно кивнул. – Раньше там был исключительно частный сектор, исключительно работный люд проживал. Только сейчас стали на Гальянке один за другим вырастать многоэтажные дома. Вон, и церковь через много лет восстановили. А то стояла бедная, зияя пустыми окнами-глазницами. Мы забирались, помню, на колокольню. С нее весь город, как на ладони. Сколько десятилетий разрушали, а ведь ничего не смогли сделать: умели наши предки строить… И, правду скажу, мы, пацаненки, озорничали. Заберемся, бывало, на звонницу, и особым шиком для себя считали поссать сверху. Да! – он опять шумно вздохнул.
Фомин тотчас же воспользовался паузой.
– Я пришел затем, чтобы кое-что понять.
Хозяин кабинета не стал дожидаться окончания фразы.
– А что именно ты хотел бы понять? – спросил он, сделав ударение на последнем слове.
– Хотел бы понять, – невозмутимо продолжил Фомин, – характер взаимоотношений власти и исчезнувшего предпринимателя Курдюкова.
– Например? Власть – понятие ёмкое и весьма растяжимое. Тебя кто-то конкретно интересует?
– Так точно.
– Например?
– Некоторые руководители города, я это установил точно, были с названным лицом в близких отношениях, я бы даже сказал, в дружеских…
– Ты о ком? Что ты все ходишь вокруг да около?
– Допустим, глава городской думы… Или мэр города, его первый заместитель… И сей список мог бы продолжать до бесконечности.
– В списке, конечно же, нашлось место и мне.
– Скрывать не имеет смысла.
– Итак, ты говоришь, что властная верхушка города, в том числе и я, была в дружеских отношениях с Курдюковым. Какой смысл ты вкладываешь в слово «в дружеских»?
– Самый прямой смысл. Знаю, что первых лиц города часто видели в обществе упомянутого мною Курдюкова.
– И что из того? Сейчас, вот, я дружески общаюсь с тобой, а завтра ты совершишь правонарушение. Я, что, обязан буду часть груза ответственности брать на свои плечи? Или как, а? Извини, но скажу тебе прямо: в этом нет ничего удивительного. Интересующее тебя лицо, во-первых, числилось в меценатах, поддерживая дальнейшее развитие спорта, особенно его тяжелых видов: штанга, бокс, борьба. И ты должен знать, что наши, именно наши представители имеют прекрасные результаты, в том числе на всероссийских, европейских и даже мировых чемпионатах.
– Господин полковник, а вы никогда не задавались мыслью о том, почему он не покровительствовал, предположим, гимнастам иди другим представителям легкой атлетики?
